Фредерик Стар — В защиту Большой Центральной Азии (публикация в №4/2008. Журнал Экономические стратегии — Центральная Азия)

Поскольку я использовал фразу в печати, мое имя было связано с концепцией «Большой Центральной Азии». В том эссе я использовал термин как удобный способ для обозначения большой культурной зоны, частью которой являются пять бывших советских республик – Казахстан, Кыргызская Республика, Таджикистан, Узбекистан и Туркмения, наряду с Афганистаном. В тот момент я не предполагал, что для этого потребуется обширное объяснение. Но таковое, конечно же, необходимо сделать, для чего и предназначено данное эссе*.

Действительно ли Большая Центральная Азия является регионом?

Перед тем, как взяться за эту задачу, было бы полезно идентифицировать вопрос, на который понятие «Большой Центральной Азии» предложено в качестве ответа: «Какую географическую область мы имеем в виду, когда мы используем термин “Центральная Азия”, и каковы интеллектуальные и практические значения такого определения?».

Больше столетия на этот вопрос отвечали с точки зрения европейского имперского расширения, а именно, – с точки зрения царской Российской империи и Советского Союза. Русские с середины XIX века именовали эти земли Cредней Азией. Большая часть мира приняла терминологию русских и следующее предположение, лежащее в основе этого: регион был определен с точки зрения территории, находящейся под российским контролем, а не по его специфическим географическим, культурным или экономическим свойствам.

Это определение встретило признание в большинстве частей света, но не в правительстве России. Действия царского и советского  государств за более чем два столетия базировались на предположении, что территориальное приобретение России в сердце Азии будет неполным, пока Синьцзян и Афганистан не окажутся под российским контролем. Поэтому советское правительство активно создавало марионеточные режимы в Синьцзяне в 1930-ых и затем в 1960-ых годах, использовало гражданские и военные меры для того, чтобы подорвать правление Пекина в регионе. Массовая выдача советских паспортов тюркским гражданам Синьцзяна в 1960-ых, наряду со строительством главных авиабаз и сооружений вдоль границы с Синьцзяном в те же самые годы, указывает на серьезность советских намерений относительно этой управляемой китайцами части «Средней Азии». В Афганистане цель Советов была такой же, как и в Синьцзяне, а именно, воссоединить для России воедино регион, который был фрагментирован Великобританией и Китаем. После падения афганской монархии в 1973 году, СССР надеялся на то, что его интересы наконец-то возьмут верх. Когда этого не произошло, он вторгся в Афганистан, развязав войну, которая обошлась в 2,5 миллиона афганских жизней.

Распад СССР был трансформирующим событием, но его воздействие в Центральной Азии было неполным. Пять бывших  советских республик обрели суверенитет, но бывшие советские границы на юг и восток оставались закрытыми. Только когда Китай был в состоянии открыть свои западные границы, он сделал это на своих собственных условиях, то есть с учреждением Шанхайской инициативы сотрудничества в 1997 году, которая предусматривала, что гражданам и жителям подписавших соглашение государств запрещалось участвовать в сепаратистской пропаганде, направленной по отношению к Синьцзяну. Также свой вклад внесло вступление Китая во Всемирную торговую организацию, которое открыло приграничную торговлю тому, что должно было стать обменом центральноазиатского сырья и энергоресурсов на китайские готовые изделия.

Благодаря именно Соединенным Штатам регион неожиданно открылся в сторону юга путем устранения от власти режима Талибана в Афганистане. Это открыло, впервые с 1930-ых годов, перспективу беспрепятственного обмена через прежде наглухо закрытую границу и использование связей, простирающихся в Пакистан, Индию и прибрежные государства Индийского океана.

Даже до начала всех этих событий, президенты новых государств начали именовать свой регион «Центральной Азией». Аскар Акаев, Президент Кыргызстана, который ранее назвал свою страну «Швейцарией Центральной Азии», проявил особый энтузиазм по поводу нового термина. Можно было разумно спросить: «Центральная – по отношению к чему?». Но для обедневших и подвергающихся опасности новых суверенных наций быть центральным являлось, несомненно, более предпочтительным, чем быть маргинальным.

Тем временем западный академический мир повторно окрестил Центральную Азию «Центральной Евразией». Единственная проблема с этим термином состоит в том, что он вводит в свой поезд интеллектуальный багаж евразийства – движения, возникшего после первой мировой войны, которое подхватило аргумент шпенглеровского произведения «Упадок Запада» и искало будущее России вместо этого на Востоке. Слово «Евразия» в своем советском или постсоветском проявлении пробуждает идеи российского шовинизма и презрения к Западу.

Как термин «Большая Центральная Азия» вписывается в этот лабиринт определений и коннотаций? Как и термин «Центральная Евразия», он представляет собой попытку уйти от узкого географического определения региона, предложенного для обсуждения СССР. Он принимает как действительность то, что в течение двух тысячелетий и Синьцзян, и Афганистан были составными компонентами культурной зоны, частью которой являются пять бывших советских республик. Он также допускает возможность еще более широкого определения, причем такого, которое включает, по крайней мере, провинцию Ирана Хорасан, северную часть Пакистана, Монголию, такие российские регионы, как Татарстан, и даже часть северной Индии, простирающейся от Раджастана до Агры. Однако, в отличие от термина «Центральная Евразия», он не определяет область с точки зрения какой-то любой внешней державы или национальной идеологии. Вместо этого он фокусирует обсуждение на том, на чем оно и должно фокусироваться, а именно, на характере непосредственно самого региона, его отличительных географических, культурных и экономических особенностях и вопросе о том, могут ли те особенности быть ключами к его будущему.

Безотносительно того, какой термин используется каждым из нас, возникает вопрос: «В каком смысле, если таковые вообще имеются, он в действительности является регионом?». Если страны и территории, включенные в территорию, не имеют определяющих общих особенностей, или если те существующие общие особенности не соответствуют экономическому и социальному развитию, тогда было бы естественным для региона быть организованным извне. Если, однако, существуют черты, которые являются общими, отличительными и существенными для развития, тогда мы должны ожидать и хотеть, чтобы регион был организован «изнутри».

«Большая Центральная Азия» разделена на три резко различающихся зоны. На севере находится большой степной пояс, проходящий от Монголии до венгерской равнины. К югу от степей, простираясь от Каспийского моря до восточной границы Синьцзяна, находится пустыня, которая является одной из самых сухих зон на земле. Территория к югу от пустыни и с ответвлениями (хребты Тянь-Шаня и Алатау), простирающимися с юга на север, включает обширную горную зону западных Гималаев. Один из этих хребтов, Каракорум, включает горы, которые являются самыми высокими в мире, если их измерить от основания до вершины.

Эти 3 резко различающиеся географические зоны являлись родиной поразительно отличающихся обществ. Кочевые скотоводы  степей предпочитали горизонтальные, нежели вертикальные, формы организации. Обитатели оазисов жили в плотно-заселенных городах и были организованы вдоль иерархических линий, соответствующих управлению сложными ирригационными системами. Горцы, особенно памирцы и пуштуны, развивали культуры, которые подчеркивали групповую солидарность в религиозно или социально враждебной окружающей  среде.

Этнические и лингвистические деления усиливали эти географические и социальные различия. Говоря в более широких понятиях, кочевники степей были тюрками, в то время как городские жители и горцы были персами. Начиная с Кушанской империи, более чем 2000 лет назад тюркские и монголо-тюркские орды неоднократно завоевывали оседлые оазисы и навязывали свое правление проживавшим там жителям, говорившим на персидском языке. Помимо наличия различных языков, эти две группы традиционно поклонялись различным богам: тюркские племена придерживались различных форм анимизма, а персы развивали свою отличительную веру – зороастризм.

Эта картина географического, политического, культурного и лингвистического разнообразия, если не экономического и культурного разделения в пределах региона «Большой Центральной Азии», дала почву для основного размышления, осуществлявшегося в последнее время по данному вопросу. Согласно этой концепции, регион представляет собой своего рода «винегрет» со многими внутренними разделениями и немногими общими чертами, которые определяют развитие. Его главное геополитическое отличие, как видится, заключается в его природных ресурсах и в том, что он находится между главными державами, окружающими его со всех сторон.

Те, кто подчеркивает преобладание центробежных сил по отношению к центростремительным в пределах широкого региона Центральной Азии, ссылаются на правоту своего  аргумента до настоящего времени. Они указывают на неудачу центральноазиатских лидеров, начиная с независимости, по достижению эффективного сотрудничества, несмотря на поддержку от Президентов Узбекистана Ислама Каримова, Казахстана Нурсултана Назарбаева и бывшего Президента Кыргызстана Аскара Акаева.  Центральноазиатский Союз был в действительности сформирован, включая также Таджикистан, вышедший в 1997 году из гражданской войны. И все же предпринятые усилия в конце концов потерпели неудачу. Скептики могли указать на нежелание обедневших стран вложить капитал в общую идею и также на осторожность, с которой каждая из участвующих стран рассматривала побуждения и намерения других. Факт, что даже в таких критических вопросах, как вода и электроэнергия, им сложно найти точки соприкосновения, лишь укрепил взгляд скептиков. Между тем, внутрирегиональная торговля является чахлой, и в то время как из большинства центральноазиатских столиц можно долететь до глобальных транспортных узлов, но при этом почти невозможно найти авиационные рейсы в пределах региона.

И этих проблем было предостаточно, но современное экономическое развитие обнажило дальнейшие следствия ошибок в регионе. Благодаря новому энергетическому богатству Синьцзян быстро развивается, Казахстан стал обществом среднего класса, и Туркменистан скоро достигнет того же самого. А Афганистан остается в списке самых бедных стран мира и Узбекистан, Кыргызстан и Таджикистан занимают (с точки зрения ВВП на душу населения) места в конце этого списка под номерами 159, 167 и 172 среди 209 стран. С другой стороны, эти расхождения среди естественных, этнических, культурных и лингвистических условий и текущих реалий жизни стран Центральной Азии более чем уравновешены их общностями. Они являются достаточно сильными для того, чтобы гарантировать наше рассмотрение «Большой Центральной Азии» в качестве региона со своей собственной динамикой, потребностями и возможностями.

Никто не отрицает тот факт, что физический контраст степи, пустынь и гор поразителен, и его воздействие на человеческую жизнь является парадоксальным: совершенно далекие от того, чтобы отделять группы друг от друга, с самых ранних времен эти различия привели к специализированному производству в каждой зоне и росту взаимных зависимостей среди трех типов обществ. Многие ученые продемонстрировали, что ни кочевые, ни оседлые общества не могли жить друг без друга. Также линии разделения между ними не являются лишь этническими. Помимо факта, что персидские народы когда-то сами были кочевниками, в Ферганской долине и в других местах к пятому столетию существовали живущие в оазисе тюрки. Кроме того, и горные, и оазисные сообщества включали много элементов помимо персидских, в основном из оставшихся частей еще более ранних сообществ.

Всякий раз, когда тюркские кочевники завоевывали города-оазисы, они старались  преобразовывать эти по существу персидские центры в столицы континентальных тюркских империй. Под правлением кушанцев, караханидов, газневидов, сельджуков или тимуридов, персидский язык оставался языком бизнеса и часто языком правления, но языками военных и власти были тюркские языки.

Даже блестящая персидская династия Саманидов полагалась на тюркские войска. Действительно, все самые сильные империи, которые возникли в регионе, были этнически смешанными, привлекая народы степей, оазисов и гор. Поэтому разнообразие является важным элементом общей идентичности в регионе.

Такое разнообразие оказало влияние на религию. Реально то, что большинство в каждой стране представляют мусульмане-сунниты, причем умеренной ханафитской школы юриспруденции. Также реально то, что регион может претендовать на проявление определенного влияния на Ислам через кодификацию аль-Бухари Высказываний Пророка Мухаммеда и через многие суфийские братства, которые были основаны в нем. В то же время население в целом является сложным, со многими казахами и кыргызами, принявшими религию только в течение прошлых двух столетий, и туркменскими племенами, долго сторонившимися веры в том виде, как она исповедовалась в соседних Бухаре и Иране. Мало того, что там повсюду есть значительная часть светской интеллигенции (наследие советского правления), но в регионе также существует наследие как мусульманского реформизма (джадидизм), так и фундаменталистского салафизма. Христианские и еврейские меньшинства долго были особенностью национальной жизни в этих чрезвычайно разнообразных культурах.

Нельзя отрицать, что в Центральной Азии периода постнезависимости фрагментация явилась велением времени. В то же время величайшие эры процветания и мощи и фактически всех передовых вкладов региона в мировую культуру произошли во времена единства, достигнутого  сильными империями, которые происходили из самого региона, а не были созданы в нем извне.

Такое единство, существовавшее во времена центральноазиатских империй, позволяло достичь высокой степени самоуправления и разнообразия, обеспечивало налоги, а войска были переданы центру. В течение двух тысячелетий великим двигателем внутрирегиональной связи в пределах Центральной Азии была сухопутная торговля. Конечно, такая торговля вдоль диверсифицированного Шелкового Пути также связывала регион с внешним миром. Но вследствие того, что большинство торговцев перевозило товар на протяжении лишь определенного сегмента от большого маршрута, торговля в каждом направлении была могущественной силой для взаимного влияния и выгоды в пределах «Большой Центральной Азии».

Разворот в обратную сторону от такого регионализма в период постнезависимости может быть прискорбным, но его, конечно же, можно понять. Новые постимперские государства всюду игнорируют своих соседей, и потому, что они озабочены своим собственным новым суверенитетом, и потому, что они стремятся наладить связи с более широким миром, из которого ранее они были исключены. Такие фазы имеют тенденцию к тому, чтобы с течением времени  пройти. Это, наряду с ограничениями, наложенными бедностью и массивными реформами во многих секторах, во многом объясняет неудачи регионально нацеленных инициатив в 1990-х.

Но не полностью. У России, как бывшей имперской державы, существовали свои собственные идеи относительно региональной организации. Б. Ельцин предложил Содружество Независимых Государств, но оно было не в состоянии завоевать репутацию. В. Путин вместо этого создал Евразийское Экономическое Сообщество, которое выглядело так, каким был бы Европейский Союз, если бы один его участник был в семь раз больше по своему населению, чем следующая по величине страна-участница Россия претендовала и затем получила статус наблюдателя в рамках Центрально-азиатского Союза (ЦАС), и затем потребовала и полное членство.

После принятия в качестве члена, Россия предприняла усилия, чтобы слить ЦАС с Евразийским Экономическим Сообществом и затем расформировать ЦАС. С того времени до настоящего момента Россия заявляла представителям Центральной Азии о том, что они не имеют никакого права на создание любого рода структуры, в которой Россия не является непосредственным членом.

Сами выходцы из Центральной Азии рассматривают вещи по-другому. Помимо призывов к созданию региональной организации несколькими региональными президентами, о чем было сказано выше, они упорно работали над тем, чтобы создать центральноазиатскую зону, свободную от ядерного оружия. Первоначально предложенная Узбекистаном, эта инициатива наконец-то принесла плоды в 2008 году с подписанием Семипалатинского Протокола. Впервые, после независимости все пять бывших советских государств Центральной Азии объединили усилия через международное соглашение, которое не включает их мощных соседей. Поступая столь мудро, они оставили дверь открытой для других государств, которые откажутся от ядерного оружия. Среди присоединившихся, вероятно, будет Афганистан, но не Россия или Китай.

Если их различия являются настолько большими и их взаимные интересы настолько незначительны, тогда почему центральноазиатские государства предприняли такие большие усилия для того, чтобы достигнуть этой символической победы? Причина заключается в том, что они чувствуют намного больше общности между собой, чем скептики могли бы представить. Эти народы жили как соседи в течение двух тысячелетий и не менее пятисот лет.

Помимо торговли, они свободно передвигались по всей  территории, обосновываясь, где им нравилось, и вступая в браки. Во многих областях, включая весь Узбекистан и Таджикистан, тюркские и персидские (то есть таджикские) смешанные браки существовали такое продолжительное время, что идентичность является в большей степени вопросом предпочтения, чем генов.

Если принять во внимание все сказанное, то станет ясным, что ответом на наш вопрос: «В каком смысле, если таковые вообще имеются, он в действительности является регионом?», будет: «Во многих смыслах». Если говорить больше по существу, то главный фактор, который разрешает нам рассматривать Центральную Евразию или «Большую Центральную Азию» в качестве региона, – это многовековое интенсивное экономическое и социальное взаимодействие, основанное на функциональной специализации и беспрепятственной транспортировке, – оно имеет существенное значение для экономического и социального развития сегодня, чем элементы, которые отделяют страны региона друг от друга.

Центр или периферия в международных отношениях?

Даже если будет достигнуто согласие относительно существования региона «Большой Центральной Азии», который простирается за пределы пяти бывших советских республик и имеет важные общие особенности, связанные с модернизацией, это ни в коем смысле не определяет, как такой регион должен рассматриваться сегодня. Выбор является простым: с точки зрения его вероятного будущего развития, является ли он действительно периферийной зоной по отношению к некоторым другим мировым регионам или же является в каком-нибудь смысле центром сам по себе?

Такая постановка вопроса не нова. Она фигурирует в качестве центрального аналитического исследования, изложенного сэром Халфордом Макиндером в его знаменитой лекции от 1904 года «Географический центр истории».  Выясняя, какие географические регионы являются центральными, а какие периферийными, Макиндер сделал вывод о том, что по сравнению с великим «мировым островом» Евразии/Африки, обе Америки, Океания и даже Великобритания являются периферийными. И в пределах «мирового острова», как утверждал Макиндер, существует истинная «сердцевина», состоящая из естественной точки пересечения маршрутов континентальной транспортировки. По сравнению с этой центральной зоной, как утверждал Макиндер, и Западная Европа, и большая часть Восточной Азии являются периферийными.

Мы можем и не признавать чрезвычайно своеобразного применения Макиндером его собственного подхода, но его сопоставление «центров» и «периферий» остается полезной концепцией, так как оно вынуждает нас пересмотреть наше суждение об отличительных региональных особенностях. На сей раз, однако, мы должны учесть притяжение со стороны сильных континентальных соседей региона, особенно России, Китая, Индии, Ирана, Ближнего Востока и Европы. Действительно ли кто-либо из них поодиночке или некоторые из них вместе обладают таким экономическим, социальным и геополитическим весом, который способен превратить «Большую Центральную Азию» в периферийную зону, если не болото? Или, говоря по-другому, обрекает ли местоположение Центральной Азии ее на то, чтобы быть маргинальной зоной по отношению ко всем главным центрам на евразийском континентальном массиве?

Как эти гипотезы, так и их противоположности имеют глубокое значение для политики. Если регион не является сам по себе центром, если лежащие в основе реалии неразрывно вовлекают его в периферийные отношения с одной или более внешними державами, тогда неизбежно региональные государства будут рассматриваться в качестве объектов политики других стран, а не как субъекты сами по себе.

Если, однако, «Большая Центральная Азия» имеет определенные претензии на то, чтобы быть центральной, то есть, чтобы разделять привилегии с главными соседями во всех направлениях, то само собой разумеется, что ее правительства могут ожидать функционирования в международных отношениях в качестве суверенных субъектов. Учитывая важность этих контрастирующих путей, будет уместным внести некоторую
ясность в вопрос о соотношении центра с периферией.

Как можно измерить степень, до которой данный регион является центральным или периферийным? Для этого можно использовать различные индикаторы, но тот, который связан с политическим контролем, является наиболее многообещающим. В конце концов, если данная территория неоднократно подпадает под правление соседей, это предполагает, что полные ресурсы этой территории недостаточны для произведения центростремительной силы, независимо от того, насколько могут быть существенны ее географические или экономические активы.

По этому критерию регион «Большой Центральной Азии», видимо, покажет неудовлетворительные результаты. Факты неумолимы: за прошлые два тысячелетия не менее семи больших империй устанавливали полный или частичный контроль над рассматриваемой территорией: персы,  древние греки, китайцы, арабы, моголы, британцы и русские. Кое-кто из них достиг такого успеха, который позволял им доминировать над региональными проблемами на протяжении нескольких поколений и даже столетий.

Но при более пристальном рассмотрении можно увидеть степень неудачи, которые потерпели те же самые внешние державы. Персидское правление в Центральной Азии как под ахеменидами, так и сасанидами было слабым, если не сказать ничтожным. Аналогично наследники Александра Македонского начали терять власть с момента ухода Александра. Несмотря на недавние китайские претензии на обратное, влияние Китая в период Цинской династии в регионе едва пережило краткое присутствие китайской армии. Даже в Синьцзяне китайское правление не простиралось дальше строительства цепочки сигнальных маяков и нескольких небольших гарнизонов. Синьцзян сегодня может быть другим благодаря массивной миграции ханьцев и готовности Пекина безжалостно применить свою кампанию против местного населения под лозунгом «Бей жестоко, дави по максимуму».

Но, как ответил китайский премьер-министр на вопрос о Французской революции, «сейчас слишком рано говорить об этом». Арабы завоевали регион вплоть до Тянь-Шаня, но их было слишком мало, чтобы удержать свои завоевания. В последующем они растворились среди местного населения. Даже при том, что моголы Индии первоначально прибыли из Ферганской долины, им не удалось проявить волю, необходимую для подтверждения влияния в регионе. Британская имперская система потерпела полный провал в попытке заполучить постоянную точку опоры где-нибудь в Центральной Азии и была вынуждена нацелиться на преобразование Афганистана в буферное государство и согласиться на столь слабое присутствие в Синьцзяне, что это не беспокоило ни китайцев, ни русских.

Россия добилась большего успеха в военном отношении, благодаря чему она смогла изменить центральноазиатское общество согласно российским и советским шаблонам. Но, несмотря на коллективизацию и чистки, Советы к 1970-м должны были удовлетворить себя управлением через региональных сатрапов, которые осуществляли руководство для Москвы, но в остальном управляли местными делами весьма независимо от центра.

Как только ученые напишут серьезную книгу, касающуюся правления первых секретарей Компартии Узбекистана – Шарафа Рашидова, Кыргызстана – Турдакуна Усубалиева, Таджикистана – Джабара Расулова и Казахстана – Динмухамеда Кунаева, для всех станут очевидны пределы предписаний Москвы в советской Центральной Азии.

Этот краткий обзор дает основание для скептицизма в отношении возможности какой-либо новой внешней державы, независимо от степени ее мощи, установить долгосрочную гегемонию в «Большой Центральной Азии». Но если это случится, то, как показывает исторический опыт, результатом не будет период долговременного развития в регионе.

Обобщения нужно рассматривать с осторожностью, но, как кажется, внешний контроль имел тенденцию изолировать регион от континентальной торговли, сдерживать его экономическое и культурное развитие, и, в конечном счете, дестабилизировать его. В отличие от этого, правительства, созданные изнутри региона такими местными силами, как парфиняне, саманиды, караханиды или газневиды, или даже кочевниками-завоевателями, кушанами, или сельджуками, которые обосновались и основали там столицы, –
имели тенденцию связывать регион с внешним миром и продвигать экономическое развитие. Не удивительно, что эти периоды были также временами большого культурного брожения, когда было создано большинство из многих оригинальных вкладов представителей Центральной Азии в мировую культуру.

Если подвести итог, то можно сказать, что существует мощный исторический, экономический и культурный пример для того, чтобы сегодня рассматривать «Большую Центральную Азию» как центральный регион, а не как периферию по отношению к любой внешней экономике или государству, и как субъект международной дипломатии, а не просто как объект действий внешних сил. К сожалению, немногие рассматривают его таким образом. В момент, который был самым подходящим, британский ученый Питер Хопкирк в 1992 году напечатал свою замечательную книгу «Большая Игра» о соперничестве Британии с Россией в XIX веке в Центральной Азии. В дальнейшем американский аналитик Збигнев Бжезинский вызвал в воображении образ региональной шахматной партии; русские применили маргинализирующее понятие о Центральной Азии как о своих «задворках»; а китайцы, по-видимому, действовали на основе предположения о том, что их осознаваемые потребности в безопасности в Синьцзяне дали им право на ограничение суверенитета новых государств на своем западном направлении.

Среди этого соперничества было утрачено любого рода ясное ощущение потребностей и прав непосредственно самих региональных государств. Организации по оказанию помощи и финансовые учреждения утверждали, что проявили внимание к этим проблемам, но они делали это в пределах ограниченного пространства, которое не было заполнено геополитической конкуренцией. Новым региональным государствам, обхаживаемым и испытывающим давление со всех сторон, говорили, что они были объектом игры с нулевым исходом, которую они могли выиграть, только безоговорочно связав свою судьбу с одной или с другой стороной. Другими словами, ценой выживания был отказ от всех притязаний на роль центра и согласие на роль периферийного государства на предлагаемых самых благоприятных условиях, – короче говоря, безопасность за счет потери права на самоопределение и независимость.

Вначале неторопливо, а затем с нарастающей решительностью выходцы из Центральной Азии разработали совершенно отличающееся решение для своей геополитической дилеммы. Они поняли, что в пределах своих полномочий, хоть и частично, они могут установить продуктивные и стратегические отношения со всеми основными державами и манипулировать этими отношениями таким способом, чтобы создать баланс среди них. Этот подход, вначале систематически разработанный в Казахстане в 1997-2001 годах, впоследствии был поддержан явно или неявно почти всеми государствами региона. Заявленный нейтралитет Туркменистана не позволяет заключить стратегическое партнерство, но в остальном аккуратно стыкуется с понятием баланса. Только Афганистан остается вне этой неформальной системы, что вполне можно понять в свете его истории с 1989 года.

Единственным проявлением этого подхода извне региона была «Стратегическая оценка» региона, выпущенная Институтом Центральной Азии – Кавказа и Атлантическим Советом в 2000 году. В этом документе была предложена «договоренность» среди основных внешних держав в отношении региона Центральной Евразии, а именно – система взаимных компромиссов, подчеркивающая общую цель достижения устойчивой и открытой окружающей среды, в которой суверенитет и независимость уважаются всеми державами. Он требует соглашения – или формального, или неявного – среди государств о том, что поддержание такой договоренности должно быть их основной региональной целью. На практике региональная договоренность также требует, чтобы все главные державы демонстрировали степень взаимной сдержанности в удовлетворении своих индивидуальных амбиций.

Такая договоренность является естественной конечной точкой политики баланса, принятой де-факто большинством самих региональных государств. В качестве решения проблемы «Большой Центральной Азии» она, с одной стороны, гарантировала бы безопасность, суверенитет и самоопределение в самом регионе (то есть центральное, а не маргинальное место в мире, и статус субъекта, а не объекта), а с другой – защитила бы законные интересы всех основных держав.

В таком виде она является еще более желательной сегодня, чем в 2000 году. Но по трем причинам она остается совершенно далекой от действительности. Во-первых, ни одна из основных внешних держав еще не готова смириться с этим.  Россия и Китай остаются преданными своим максималистским программам в регионе, обе страны зациклены на понятиях игры с нулевым исходом. Соединенные Штаты как влиятельная, но отдаленная держава, не имеющая территориальной границы с данным регионом, могла бы играть существенную роль, но с 2001 года испытала недостаток в ясной региональной стратегии. Позиции Индии и Европейского союза являются настолько предварительными, что в настоящее время почти бесполезны. Только Япония с ее инновационной программой «Япония плюс Центральная Азия» ведет себя в манере, совместимой с «договоренностью».

Вторая причина, по которой центростремительная политика баланса не полностью действует на всей территории «Большой Центральной Азии», состоит в том, что она потребовала бы большей и лучшей коммуникации между самими государствами региона, чем нынешняя.

Без таких внутренних региональных связей отношения региона с внешним миром не могут быть развиты всесторонне. Только когда внутренние региональные контакты улучшатся на уровне президентов, ключевых министерств и парламентов, государства Центральной Евразии окажутся в состоянии эффективно убедить своих больших партнеров, что их интересы в качестве главных держав лучше защищены «Большой Центральной Азией», которая является центром и субъектом, а не периферией и объектом. Без них внешние державы продолжат играть региональными государствами друг против друга по своему усмотрению, в ущерб всем. Поэтому для мирового сообщества имеет смысл подтвердить право народов Центральной Азии на то, чтобы встречаться между собой, как они этого желают, и выступить против неуместного стремления России помешать этому.

Наконец, такое утверждение важного нарождающегося мирового региона не произошло потому, что только двое из потенциальных внешних игроков – Китай и Россия – активно действуют в регионе. Их интересы совсем не идентичны и во многих отношениях противоречат друг другу, но они располагают рычагами управления. До тех пор, пока Соединенные Штаты, Индия, Япония или Европа, по отдельности или в некоторой комбинации, не продемонстрируют более многомерную и длительную заинтересованность в регионе, собственная идея народов Центральной Азии о том, что регион является центральным, самоопределяющимся и сбалансированным в своих отношениях, будет несостоятельна. Программа Японии «Япония плюс Центральная Азия» является серьезным и в то же время осторожным шагом в этом направлении, как и «Рамочное соглашение о торговой инфраструктуре» США и недавние инициативы ЕС. Присутствие Индии в регионе является в равной степени долгожданным развитием событий. Если бы США или любая другая держава продемонстрировали более категорично, чем до сих пор, что у них существует свой долгосрочный интерес в развитии региональных государств как суверенных, безопасных, светских, открытых и ориентированных на рынок, то было бы обеспечено важное предварительное условие для политики баланса. Россия и/или Китай могут возражать, но достигнутая договоренность развивалась бы в деле защиты интересов этих двух держав даже дальше, чем мог бы любой вид договоренности нулевого исхода, который они могли бы разработать. Именно по этой причине было предложено партнерство между США и регионом «Большой Центральной Азии». Оно не задумано в духе нулевого исхода и является фактически единственным осуществимым противоядием к мышлению нулевого исхода со стороны других основных держав. Это придаст решимости народам Центральной Азии для того, чтобы взять свое будущее в собственные руки, и продвинет гораздо больший регион в направлении такого вида устойчивого развития, которое принесет пользу всем континентальным соседям.

Договоренность, которая следует из этого процесса, может и не оказаться первым предпочтением любой внешней державы, но она должна быть вторым наилучшим решением для них всех. Она также закроет нынешний разрыв между словами и делами. Россия и Китай в декларации 2005 года объявили о своих намерениях основывать отношения с расширенным центральноазиатским регионом на принципах «взаимного уважения суверенитета, территориальной целостности, взаимного ненападения и невмешательства». Сбалансированная договоренность держав позволит, поощрит и даже потребует от этих двух держав перевести эти благородные идеалы в действия по отношению к своим соседям на территории «Большой Центральной Азии».

Выводы

Идея открытой «Большой Центральной Азии», которая является экономическим и транспортным центром, а не периферией, и независимым субъектом международных отношений, а не податливым объектом, не представляет собой что-то новое. Без сомнения, она контрастирует с территориальным колониализмом, который закончился в 1991-2000 годах, и стимулированным энергоресурсами колониализмом, который угрожает региону сегодня. Она имеет право на серьезное отношение, так как представляет собой часть самого лучшего мышления, возникшего непосредственно из самого региона. В дополнение к этому, эта идея является результатом двух тысяч лет истории, включая эры, когда «Большая Центральная Азия» была действительно центральной для мира в политическом, экономическом и цивилизационном смыслах. При наличии компетентного правительства в пределах региона и сдержанности со стороны внешних держав, «Большая Центральная Азия» может возродить сегодня часть былой славы.